Константин Прохоров

БОЖИЕ И КЕСАРЕВО

 

Содержание:

Император Феодосий и епископ Амвросий
Государь Иоанн Васильевич и митрополит Филипп
Рождественский улов
Безумие Христа ради
«Луч последний за горами…»
Ночь в страшном доме
Баптистка-монахиня

 

ИМПЕРАТОР ФЕОДОСИЙ И ЕПИСКОП АМВРОСИЙ

Слёзы текли по щекам епископа. Молитвы, крики отчаяния, стоны тысяч безоружных людей – мужчин, женщин, детей – стояли в его ушах, помутнённому взору представлялась белая одежда, забрызганная кровью жертв, и ужасный римский меч, беспощадно разящий всё живое. И ещё представлялось Амвросию, епископу Миланскому, улыбающееся лицо императора Флавия Феодосия, главного виновника этого избиения в Фессалониках, который вскоре придёт в храм Божий как ни в чём не бывало и будет благочестиво молиться, причащаться и спрашивать его, «своего епископа»: можно ли быть уверенным, что Господь Иисус слышит его высочайший голос среди беспорядочных прошений этих миллионов бедняков, взывающих к Нему одновременно в христианских храмах империи?

Амвросий с отвращением до мельчайших подробностей представил эту картину. Он хорошо знал императора и не сомневался, что Феодосий будет изображать искреннее недоумение, если епископ ограничится холодностью тона, и когда, не выдержав, всё же спросит о событиях в Македонии, то император, облегчённо вздохнув, скажет: «Ах, вот в чём дело! Право, не стоит ссориться из-за кучки дурных подданных, которые нарушили общественный покой и совершили убийства. Фессалоникийцам свойственно буйство и неприятие христианских добродетелей. От них и святой Павел претерпел немало и вынужден был покинуть их богомерзкий город до срока, как сказано о том в Святых Писаниях».

Вина части жителей Фессалоник была несомненна: чуть ранее, в том же 390 году от Рождества Христова, они убили готского военачальника, поставленного над этой частью Македонии самим императором, за отказ последнего выпустить из под стражи на время состязания колесниц одного любимого толпой, но преступившего закон наездника. Разъярённая толпа растерзала нескольких высокопоставленных военных, и город с тех пор ожидал суда цезаря. Однако никто и представить не мог, что в империи, кичащейся своим древним и совершенным правом («Пусть погибнет мир, но свершится правосудие!») и имеющей христианского императора, публично сложившего с себя полномочия великого понтифика и высмеивающего язычество, может произойти такая ужасная трагедия. Амвросий уже не раз беседовал с императором об этом деле и получил твёрдые заверения, что будет проведено подробное судебное разбирательство. В тайне же от епископа Феодосий принял совет своих полководцев и послал войска с приказом напасть на жителей Фессалоник во время циркового ристания и не щадить никого.

Амвросий вновь, вот уже в который раз за последние тревожные часы, преклонил колени и раскрыл своё сердце Господу. Спустя полчаса тихой молитвы, угадываемой только по шевелению губ, епископ, наконец, почувствовал успокоение и мир в душе, что, как он знал по опыту, означало: небесный Отец сейчас дарует Свой ответ и укажет угодное Его воле решение... «Да, Господь, – лицо Амвросия вдруг сделалось строгим, – я в точности всё исполню... Да будет воля Твоя!» Свет солнца, прорезав тучи, наполнил комнату, где молился епископ, словно подтверждая ниспосланный свыше ответ. Ещё несколько минут Амвросий провёл на коленях в благодарственной молитве. Затем он в благоговении поднялся и, взяв письменный прибор, отправился составлять послание императору. Смысл письма заключался в следующем: император-христианин пребывает в Церкви, а не выше Церкви; в духовном смысле он не имеет никакого преимущества пред Богом в сравнении с прочими братьями и сёстрами во Христе Иисусе; за свой тяжкий грех император отлучается от святого причастия; прощение его возможно лишь после подлинного и искреннего раскаяния в содеянном...

Отправив с доверенным слугой императору это необыкновенное по силе письмо, Амвросий приготовился к худшему. Сладкое ощущение близкой смерти наполнило его. Тем не менее он хладнокровно привёл в порядок дела, сделал необходимые распоряжения об имуществе, отправил свои наиболее важные рукописи друзьям. В продолжение всех этих занятий его мысль постоянно возвращалась к евангельскому тексту: «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу». Очевидно, Господь нечто важное желал открыть ему через эти слова. Всю жизнь Амвросий, воспитанный в строгих римских традициях, отдавал «кесарево» земному престолу. Он никогда не был в числе мятежников или недовольных граждан, и близкие епископа не раз даже сравнивали его с Моисеем, названного Писанием «человеком кротчайшим из всех людей на земле». Но и Моисей однажды в гневе разбил скрижали с Божьими письменами, увидев с горы грех народа, во главе с Аароном поклоняющегося золотому идолу. Вот и пришёл такой чёрный день в жизни Амвросия, с той лишь разницей, что едва ли император, как некогда народ израильский, покается в ужасном грехе своём. Скорее ожесточится «сердце фараоново», вновь станет упругой шея его, а лоб – медным, глаза нальются кровью и изречёт он недоброе о своём противнике. Много раз свидетелем подобных сцен бывал епископ Миланский. И каждый раз дивился он, как сей жестокий патриций спустя какой-нибудь час после вынесения смертного приговора мог плакать в храме Божьем, умиляясь новому гимну Амвросия, написанному им на манер чудесных антиохийских песнопений.

Случалось иногда, правда, что император уступал епископу – единственному своему подданному, кто осмеливался указывать Феодосию на неправоту его. И тот, в чей власти находилась вся империя, недоумевал, откуда бралась решимость противоречить ему у этого смиренного раба Божьего. Но смутное ощущение, что врата небесного рая скорее в руках Амвросия, чем в его императорской власти, побуждали Феодосия к снисхождению. Однако столь решительного и открытого противодействия власти цезаря в жизни Амвросия ещё не было. И всё же он явственно чувствовал, что это и есть в данной ситуации отдавать «Божие Богу». Амвросий вспомнил Моисея, который вновь и вновь являлся пред лицо жестокого фараона и, не боясь смерти, упорно повторял слова Господа: «Отпусти народ Мой, чтобы он совершил Мне служение». Вспомнил епископ также помазанника Божьего Давида, сколь много тот некогда претерпел от гнавшего его царя Саула. И всегда Господь выводил всякую неправду на свет, защищал детей Своих от гнева сильных мира сего. Неужели Он не поможет и ему, рабу Своему и епископу города Милана, не по собственному произволению или безрассудству, но по слышанному им слову Господа определившему духовное наказание для цезаря Феодосия? Бледный, как белое погребальное полотно, укреплялся Амвросий в молитвах и чтении Писания. Шли часы, слагаясь в дни. Никаких известий от императора не было, присутствие же епископа в храме, наконец, стало необходимым.

Был воскресный весенний день, солнечный и прекрасный, день, в который Флавий Феодосий и Амвросий должны были по обыкновению встретиться на богослужении. Придя в центральную базилику, епископ поймал на себе взгляды священников и дьяконов, полные ужаса. Стало быть, дело уже получило огласку. Амвросий поставил двух слуг у паперти, строго наказав им тотчас сообщить ему о приближении императора, если тот действительно направится к церкви. Службу начал викарий, помощник Амвросия. И вот после вступительного песнопения прибежал слуга и сообщил, что идёт император со всей своей свитой. Епископ, протиснувшись сквозь удивлённо взиравшую на него толпу, вышел к паперти. Здесь они через минуту и встретились лицом к лицу: всемогущий правитель всех римских земель и провинций Феодосий и слуга небесного Царя священнослужитель Амвросий.

Епископ раскинул руки, закрывая собственным телом вход в храм. Император, недоумённо улыбаясь, приблизился к нему.

– Ты раскрыл для меня объятия или так встал в память о распятом Спасителе? – добродушно засмеялся он.

Амвросий, слегка нагнувшись, взял Феодосия за край его роскошной тоги и с негодованием произнёс слова, которые мгновенно передались среди бывших в базилике, а затем по всей империи:

– Ты разве не видишь, цезарь, что вся одежда твоя и ты сам с головы до ног обагрены кровью? Как можешь ты войти ныне в дом Божий!

Император побледнел от такой дерзости. Глаза многих свидетелей – его воинов, прихожан церкви, просто праздных людей – были вопросительно устремлены на него. Феодосий с трудом справился с соблазном тут же взять под стражу мятежного епископа.

– Твоё письмо ко мне было полно несправедливостей, и всё же я раскаялся в случившемся в Фессалониках. Все семьи пострадавших безвинно могут рассчитывать на мою милость, вскоре на этот счёт выйдет особый эдикт...

– Справедливость вопиёт, цезарь, чтобы твой ужасный грех, совершённый явно, был искуплен таким же явным, а не тайным покаянием. Всего, что ты сказал, – недостаточно.

– Не будь слишком строг ко мне, Амвросий. Вспомни, как ты сам учил нас в храме о царе Давиде и о том, что милосердный Бог всё же простил его великие прегрешения...

– А-а, ты напомнил о грехе Давида, – в исступлении воскликнул Амвросий, – так вспомни же и о его покаянии! Рыдай вместе с ним, как он рыдал в своих псалмах!..

Ещё мгновение Феодосий колебался, как поступить. Всякий здравый смысл и государственные интересы требовали сурово наказать этого безумного человека. С другой стороны, император любил быть милостивым на публике. Амвросий вдруг напомнил ему одного бесстрашного гладиатора, которого Феодосий видел в детстве: тот поразил на арене сначала многих ужасных диких зверей, выпущенных против него, а затем ещё нескольких сильных воинов. И вот он стоял, израненный и усталый, перед глазами тысяч римлян и смотрел, как устроители игр готовят ему неминуемую гибель, намереваясь добить его мечами двух свежих гладиаторов. Все зрители плакали и, обращаясь к императору, божественному Валентиниану, молили о пощаде храбреца. Плакал и молил о пощаде тогда и юный Феодосий...

Служба в храме продолжалась, пелся, по Божьему Провидению, один из лучших гимнов Амвросия. Всемогущий цезарь и простой христианин боролись в душе Феодосия.

– Быть по сему, – наконец, с трудом проговорил император, с дрожью в теле ощутив, что унизив епископа, он унизит и саму Церковь Христову, – я подчиняюсь власти, данной тебе Богом. Я буду искупать свою вину в молитвах в уединении и ждать, пока ты не простишь меня, Амвросий.

С этими словами император повернулся и быстро пошёл прочь от храма. Вся многочисленная свита бросилась за ним.

Велика сила Божия! Восемь месяцев, сняв с себя царские одеяния, пребывал Феодосий в покаянии, отлучённый от Церкви. «Храм Божий и небо, отверстые для нищих и рабов, закрыты для меня», – со слезами говорил римский император. Господь, по молитвам тысяч и тысяч христиан, даровал ему истинное покаяние и возрождение. Наконец, в рождественскую ночь 390 года Феодосий был принят вновь в лоно Церкви. В простой тунике он стоял на коленях в храме и вся церковь плакала и молилась вместе со своим императором. Слёзы радости текли и из глаз епископа Амвросия. Спустя пять лет он говорил надгробное слово над прахом человека, вошедшего в историю под именем Флавия Феодосия I Великого. Епископ Миланский поведал тогда изумлённым слушателям о глубокой перемене, происшедшей в последние годы жизни цезаря, о том, что сей великий человек не пропустил ни единого дня, чтобы не вспомнить в молитве о своём тяжком грехе, на который подтолкнуло его однажды ослепление гневом.

2000 г.

 

ГОСУДАРЬ ИОАНН ВАСИЛЬЕВИЧ И МИТРОПОЛИТ ФИЛИПП

На усыпанное звёздами ночное небо величественно взошла полная луна и серебристыми лучами осторожно высветила страшную Александровскую слободу. Новый царский терем мирно спал, утомлённый и пресыщенный за день кровавыми судами государевыми, роскошными застольями и непомерно длинными церковными службами. Спали захмелевшие и счастливые опричники, названные братией грозного самодержца. Безмятежно почивал оружничий Афанасий Вяземский, до времени наречённый верным, в сладкой дрёме забылись царские любимцы Малюта Скуратов и Василий Грязной, давно удалились в свои покои сладкоречивые слепцы, рассказывавшие Иоанну по обыкновению на ночь сказки...

В ту позднюю пору не спал лишь сам государь, ворочался на ложе, вставал и бродил по просторным палатам, подобно неприступной крепости обнесённым внушительными валом и рвом, под охраной верных и сильных слуг не чувствовал себя вполне в безопасности... Тяжкие думы омрачали радость его близящейся победы над непокорным старым боярством. Кровавые тени убиенных им славных мужей земли русской мерещились по углам царской опочивальни. Их вопли к Богу о мщении надо было как-то унять или хотя бы смягчить, не то они грозили стать вскоре нестерпимыми для ушей. Иоанн дрожащими руками зажёг огни и стал на колени перед образами. Он громко и долго читал, пел псалмы, молился ревностно, не стыдясь оставить болезненных знаков на челе своём от многих земных поклонов, и всё же молитва не неслась к небесам, слова никак не складывались в благозвучные и святые сочетания, а скорее напоминали лукавые речи в суде.

Вера Иоанна в Бога отличалась поразительным непостоянством и изменчивостью, порождая нередко самые противоречивые поступки. Царь, несомненно, был сведущ в христианском Писании и строил множество храмов, щедро жертвовал на монастыри, но в случае нужды мог последние и ограбить; был способен помногу часов выстаивать церковную службу, молясь истово, а в другой день во время литургии отдавать шёпотом приказания пытать и казнить несчастных; боялся юродивых, слыша в их безумных речах недобрые для себя предзнаменования на будущее и в то же время легко менял епископов и митрополитов, считая их обязанными подчиняться своей воле во всякое время и не вмешиваться в дела управления царством земным.

Много архипастырей сменилось на его веку... Иоанн с трудом встал с колен, вновь лёг на бессонное ложе и принялся вспоминать.

Бог рано оставил его без отца и матери. Бояре из рода Шуйских и Глинских самовольно управляли державой в малолетство Иоанна и не пеклись о его христианском воспитании. Они бесцеремонно свергли митрополита Даниила, избранного его батюшкой, великим князем Василием Иоанновичем, и посадили на кафедру угодного боярам Иоасафа, но вскоре и последний стал им не люб. Царю вспомнилось, как заговорщики однажды преследовали Иоасафа в самом государевом дворце и грубо схватили митрополита в присутствии Иоанна, когда тот был ещё ребёнком... С тех давних пор страх перед боярами, их разрушительной силой, противостоящей полноценной царской власти, был в крови Иоанна. «Словно Ироды, младенцем меня хотели погубить!» – стискивая кулаки от гнева, шептал сам себе, словно в бреду, мстительный царь.

Следующим первосвятителем стал Макарий. Этот благочестивый старец, вместе со священником-пророком Сильвестром и боярским защитником Адашевым, смогли на какое-то время направить мысли юного Иоанна на мир духовный. Тогда он «венчался на царство», изучал Писание, женился на добродетельной первой своей супруге Анастасии, сдерживавшей его природную жестокость, простил всех негодных бояр... Казалось, счастливое царство пришло на русскую землю. Но Бог забрал у Иоанна Анастасию! «Зачем Ты, Боже, отнял её у меня?» – с отчаянием спрашивал царь в молитве вновь и вновь. Небеса безмолвствовали, и тогда воспалённый мозг Иоанна изобрёл свой собственный ответ, ответ устрашающий: Анастасия, с её излишней мягкостью, мешала ему исполнить волю Божию и укрепить царство, истребив твёрдой рукой всех тайных врагов его! И словно пелена спала с глаз Иоанна, он вдруг ясно увидел себя окружённым злодеями и мятежниками, которые вот-вот свергнут и уничтожат его, если только он сам не опередит их...

Сильвестра, пророка, обличавшего некогда Иоанна, злоупотребляя молодостью царской, государь велел сослать навечно на север, в обитель Соловецкую, дабы поостыл немного. Хитрого Адашева, благотворителя нищих, державшего в своём доме прокажённых и собственными руками умывавшего их – каков лицемер и злодей! – так же отправил в изгнание, где скорая смерть лишь спасла его от казни лютой. Макарий был весьма стар, и Иоанн был вынужден подыскать на его место преемника, которым сначала стал добродушный Афанасий. Последний, однако, пробыл на митрополии совсем недолго и вскоре сам попросился уйти в монастырь. Тогда огонь царского гнева разгорался против бояр уже во всей своей силе. Кровь в Москве лилась рекою... Иоанн едва успевал выслушивать доносы верных людей и раскрывать заговоры против себя. Из крупных фигур, среди немногих, смог бежать князь Курбский; скрылся, иуда, у иноземцев и оттуда жалил Иоанна: мол, «сильных во Израиле» уничтожаешь, Господь будет мстителем за них... «Нет, – ответствовал тогда ему русский государь, – все сильные да верные служат мне и здравствуют. Казню одних изменников, а где же их щадят? Да, много опал людей известных, и это горестно для сердца, но ещё больше измен гнусных, подобных твоей, Курбский!.. Угрожаешь мне судом Божьим на том свете? А разве Бог не властен и над этим миром, вот где ересь манихейская!..»

Царь между тем лихорадочно подбирал нового главу русской Церкви. Нужен был достойный человек, одновременно влиятельный среди духовенства и послушный государю. Его выбор уже было остановился на архиепископе Казанском Германе, но тот даже ещё прежде своего посвящения осмелился рассуждать пред Иоанном о пользе покаяния и отмене опричнины. Германа тут же изгнали, и опечаленный государь принялся искать другого первосвятителя.

Наконец, вспомнил царь об игумене Соловецкого монастыря, Божьем слуге Филиппе. И не подумалось тогда Иоанну, что сосланный им в северную обитель коварный Сильвестр мог оказать там пагубное влияние на кроткого и доверчивого игумена, старого друга Иоанна... Сколько раз царь благодетельствовал Филиппа и дикий монастырь его, возвёл самолично в архипастыри Церкви, обидев других достойных мужей, но вот неблагодарность человеческая – и этот монах полез туда же: презрев дружбу, защищает теперь врагов царских и пытается унизить своего государя.

И тут Иоанн вдруг понял, что более всего гнетёт его сердце, – это та недавняя и опасная выходка Филиппа, которую царь ещё должным образом не пресёк... Со всеми подробностями в который уж раз припомнилось ему, как в минувший воскресный день зашёл он в час обедни в соборную церковь Успения. С ним было тогда немалое число опричников, все – веселы, в чёрных одеждах, столь устрашающе действующих на врагов государевых, из-под одежд грозно блестят ножи и кинжалы. Иоанн с улыбкой подошёл к Филиппу и ожидал привычного благословения. Но гордый митрополит неожиданно сделал вид, что не замечает царя: отвернулся к лику Спасителя и не захотел благословлять! О, как выдержало только сердце Иоанново и не разорвалось от горя!.. Наконец, когда положение стало совсем уж неприличным, кто-то из стражи громко сказал, обращаясь к Филиппу: «Святый владыко, здесь государь – благослови его!» Тут только митрополит, наконец, поворотился лицом своим, но при том заявил громогласно: «В сем одеянии странном не узнаю царя православного, не узнаю его и в делах царства!..» И затем выплеснул на Иоанна беспощадно всю грязь, какую только насобирал по боярским семействам: жесток, мол, русский царь, казнит всех без разбора, даже татары и другие языческие народы знают больше правды и мира, чем Русь, но близится суд небесный, и определение того суда будет ужасно...

Верные опричники хотели было заставить замолчать зарвавшегося митрополита, но Иоанн не велел трогать. Сказал лишь Филиппу напоследок, сдерживая гнев: «Вижу, что слишком мягок был с вами, мятежниками... Теперь же буду, каковым меня нарицаете!» Вслед за тем Иоанн приказал взять под стражу всех родственников и окружение митрополита. Кого допрашивали мягко, кого – с пристрастием, выведывая о заговоре Филиппа с боярами против государя. Хотя мало что узнали, казнили многих. Но всё это не удовлетворяло вполне огорчённого монаршего сердца, ему требовалось нечто намного большее, следовало научить духовенство навеки знать своё место. И потому надумал Иоанн той бессонной ночью произвести над митрополитом царский суд.

Утро государь, как всегда, начал с долгой молитвы. Просил себе у Бога твёрдости и мужества в деле защиты русского царства. Злобные враги – литовцы, немцы, шведы, турки и их бесчисленные сателлиты – жаждали узреть однажды слабость Иоанна. И потому строгость внутри державы была призвана помочь и политике внешней. Знал царь, что делал, когда казнил своих! И теперь суд над Филиппом занимал Иоанна более всего. Надлежало поскорее найти негодных людишек, которые правдоподобно раскрыли бы перед архиереями всю глубину падения митрополита Московского. И потому направил царь вместе с искусным в интригах духовником своим протоиереем Евстафием расторопных следователей на Соловки, дабы тень подозрения пала на доброе имя Филиппа прежде всего в родной его северной братии.

Дело оказалось непростым: монахи, ведая, что сослать их дальше уже некуда, сговорились и, как один, хвалили своего прежнего игумена. Какое-то время ни угрозы, ни уговоры не помогали. Наконец, мечтая об епископстве, новый игумен Паисий и несколько приближённых к нему монахов согласились лжесвидетельствовать против Филиппа, неуверенно обвиняя его в заговорщических речах, тайном колдовстве и других тяжких грехах. Царские послы не скупились на обещания, и дело ко всеобщему удовлетворению сдвинулось с мёртвой точки...

Митрополит Филипп всё это время продолжал исполнять свои пастырские обязанности и внутренне готовился к мученичеству. По-христиански тихо и незаметно наступила осень 1568 года. Филипп чувствовал, как вокруг него сгущаются тучи, но будучи не в силах что-либо изменить, а тем более потворствовать духовной погибели расстроенного умом Иоанна, назидался евангельским чтением о страстях Господних и житиями святых, положив в сердце своём претерпеть до конца, что ему ни пошлёт рука Божия. Иногда он с болью вспоминал начало своего невольного архипастырского служения. Со слезами Филипп, вызванный как будто для духовного совета в Москву, умолял тогда Иоанна отпустить его обратно в пустыню и «не вручать малой ладье бремени великого». Царь был непреклонен. Тогда Филипп просил его, подобно другим смельчакам, уничтожить опричнину, но и здесь был вынужден вскоре уступить, отчасти усматривая в царском самовластии волю Божию. Однако, в первый год после посвящения в митрополиты Филипп мог к радости своей лицезреть известное смягчение тиранства Иоанна и прославлял Бога. Затем все ужасы опричнины возобновились. Несколько раз Филипп пытался увещевать царя наедине, но Иоанну подобные разговоры были в тягость, и тогда, после многих сомнений и молитв, архипастырь решился на публичное обличение...

Приближалось время суда над митрополитом. Все близкие ему люди и сторонники были уже либо замучены, либо лишились своих мест. И лишь простой люд, наполнявший церкви во время служб и ничего не ведавший, облегчал сердце пастыря и говорил ему, что у него ещё есть паства. В начале ноября Филиппа призвали в царские палаты на суд. Он явился туда, бледный, но спокойный, готовый как к лишению кафедры, так и самой жизни.

Царь, архиереи, поредевшие бояре сидели в торжественном молчании. Их глаза блуждали по сторонам и поначалу не решались смотреть на уже осуждённого ими митрополита. «Если делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица?» – пришли на сердце Филиппу слова Писания. Оглядевшись, он увидел скромное место, приготовленное для него явно не в соответствии с саном. В смирении сел. Тогда поднялся, преисполненный важности, игумен Паисий и, ободряемый едва заметной царской улыбкой, принялся излагать все приготовленные против Филиппа обвинения. Клеветал обстоятельно и вдохновенно. Обвинению всерьёз никто не верил, однако Иоанн время от времени сочувственно кивал головою, а остальные судьи старательно изображали на лицах всё растущее возмущение, как бы в связи со вновь открывшимися обстоятельствами дела...

Желая соблюсти внешние приличия и справедливость суда, царь в заключение дал слово и Филиппу. Митрополит не стал оправдываться, негромко, но пророчески точно сказал своему недоброжелателю Паисию, что сеяние злого не принесёт заветного плода, на который тот надеется. Затем, движимый духом, возвысил голос и обратился к главному обвинителю: «О государь! Знай, что не боюсь ни тебя, ни смерти... Достигнув доброй старости в пустынной жизни, желаю так же не ведать мирских страстей и придворных козней, но в мире предать свой дух Господу. Лучше умереть мучеником, чем оставаться митрополитом и безмолвно наблюдать все ужасы сего несчастного времени. Твори, что тебе угодно...» Несколько слов Филипп произнёс и к архиереям: «Пасите верно стадо Христово! Готовьтесь дать отчёт Богу и страшитесь Небесного Царя более, нежели земного...» Сказав это, митрополит хотел вернуть государю свой пастырский посох и белый клобук – символы высшей духовной власти, – однако Иоанн их не взял, раздосадованный тем, что слово поверженного Филиппа неожиданно прозвучало столь сильно. «Надлежит прежде дождаться приговора, – угрюмо заключил царь, – а пока ступай и совершай службу!»

Наконец, 8 ноября сердце государево утешилось в полной мере. Филипп тогда служил обедню в Успенском соборе и стоял на том же месте перед алтарём, что и в день обличения им Иоанна Грозного. Внезапно церковные двери отворились и в храм с шумом вошла толпа вооружённых опричников, возглавляемых боярином Алексеем Басмановым. Эффект был велик: народ в изумлении замер, богослужение прекратилось, Басманов велел громко читать царскую грамоту. Было оглашено, что церковным собором митрополит лишается сана. После чего, во исполнение царского повеления, с Филиппа сорвали архиерейские ризы, облекли в простую монашескую одежду и, изгнав из церкви мётлами (которые опричники для устрашения привязывали к сёдлам своих коней рядом с собачьими головами), на дровнях увезли в Богоявленский монастырь. Взрослые прихожане бежали за пастырем, плача как дети.

Царь был милостив к Филиппу. Он не сжёг его живым на костре как колдуна и не затравил медведями, как советовали ему приближённые. Он довольствовался только истреблением рода Колычевых, из которого происходил бывший митрополит. В заключение к Филиппу приносили голову его любимого племянника в подарок от государя, которую старец кротко благословил и возвратил пославшему. Последний год жизни Филипп провёл в суровых условиях в Тверском монастыре, называемом Отрочим. В конце 1569 года, проезжая Тверь, Иоанн вдруг вспомнил прежнего друга и послал к нему, как будто за благословением, своего искусного палача Малюту Скуратова. Филипп ответил, что благословляет только добрых и на доброе, после чего святотатец задушил старца в его келье. По требованию высокопоставленного убийцы, монахи тут же погребли тело, пребывая в страхе и печали.

В царствование Алексея Михайловича мощи святого мученика были перенесены в московский Успенский собор, некогда ставший безмолвным свидетелем духовного подвига митрополита Филиппа.

2002 г.

 

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ УЛОВ

«Голод усилился на земле» (Быт. 43:1)

В самом начале 1933 года, в сочельник, колхозник-передовик Захар Семерюк, отец пятерых детей из украинского села Октябрьское (бывшее Боголюбово), вместе с семьёй преклонил колени и, со слезами помолившись Господу, отправился проверять поставленные им накануне в полынье на старице небольшие сети. Дело то было безнадёжное. В местной старице и в добрые времена рыбы водилось негусто, а как настал голод, мужики ещё осенью исходили её вдоль и поперёк с бреднем, выловив всё живое. Но с болью глядя на страшно исхудавших жену и детей, Захар, и сам едва передвигавший ноги, как только на ночном небе поднялась луна, достал из потаённого места испечённую к Рождеству одну-единственную безвкусную, смешанную с отрубями лепёшку, разделил её между членами семьи и двинулся в путь. «Съедим это и умрём», – вспомнились ему печальные слова бедной вдовы из Сарепты Сидонской (3 Цар. 17:12). Себе он, однако, усилием воли сегодня не взял ни крошки, твёрдо решив, либо вернуться домой с уловом, либо умереть на льду старицы. «Папочка поймает нам много рыбки!» – радостно щебетала трёхлетняя Даша, и старшие дети тоже с надеждой смотрели на отца, ведь завтра утром – Рождество…

Дорога, по которой пошёл Захар, проходила мимо бывшего молитвенного дома, отобранного у верующих сразу же после начала достопамятной коллективизации и превращённого теперь в колхозную контору. Всякий раз мимо этого места Семерюк проходил с тяжёлым сердцем. Сколько воспоминаний с ним связано! Сейчас дом выглядел холодным и высокомерным, подобно всякому богоотступнику, однако Захар хорошо помнил его другим: само рождение, когда будущую церковь строили едва ли не всем селом; юность и зрелость, когда – ещё совсем недавно – в нём собиралась большая дружная община, пресвитер и диаконы читали святые Писания, пел хор, из ворот дома выезжали подводы с благовестниками, направляясь с христианской проповедью по соседним хуторам, многие люди тогда каялись в своих грехах… А затем в том же доме, но уже осквернённом, судили их замечательного пастыря Василия Ткаченко и других братьев. Всех проповедников церкви безжалостно «раскулачили», объявив их всенародно, правда, не «кулаками-кровопийцами» (для чего местные баптисты оказались бедноваты), а некими «подкулачниками». Так и записали в заведённых на них уголовных делах, перед отправкой на крайний Север. Бумага, как известно, всё стерпит.

Оставшиеся в селе верующие какое-то время из страха перед властями не собирались вместе, однако затем небольшая группа всё же начала тайно, преимущественно по ночам, проводить богослужения по домам. Днём это были примерные колхозники, добросовестно исполняющие волю поставленного Советской властью председателя, а по ночам – славословящие Господа ученики, отдающие всю славу лишь Ему. Прошлой ночью такое тайное служение проходило и в доме Семерюков. Как обычно в то страшное время, вполголоса приглушённо пели гимны, так же негромко читали Евангелие, горячо молились обо всей рассеянной Церкви, а более всего – о хлебе насущном, чтобы, несмотря на усиливающийся голод, как-то дотянуть до лета. И все верующие, ради Господа Иисуса Христа, чем могли, делились друг с другом.

Урожай зерновых, собранный осенью в их местности, был вполне достаточен для безбедной жизни. Однако вскоре весь хлеб, свезённый в колхозные закрома, исходя из высшей государственной целесообразности, был до последнего зёрнышка сдан в район, и потому голод сделался неизбежным. К началу зимы положение стало просто отчаянным. Люди быстро опускались, ища себе хоть какое-то пропитание. В селе начисто исчезли кошки и собаки. Появились первые смерти от истощения. В соседнем колхозе рассказывали о случае людоедства. Власть безмолвствовала, грандиозных масштабов голод в стране замалчивался, газеты же преимущественно писали о победах в социалистическом колхозном строительстве…

Захар поначалу тоже сильно страдал от хронического недоедания. Все овощи, собранные с их маленького личного огорода, он со своей женой Марией скрупулёзно разделил по месяцам до весны, но семья постоянно не укладывалась в эту скудную норму, и запасы таяли на глазах. С грустью заметив однажды, как ослабевает духом, начинает пререкаться с супругой из-за малого кусочка пищи, Захар возревновал о Боге, молился много часов кряду, не поднимаясь с колен, и с ним вдруг произошла удивительная перемена, необъяснимая для людей неверующих. Он почему-то перестал бояться умереть от истощения, явственно почувствовал себя готовым к таковому исходу, и, по-видимому, потому как раз и продолжал жить достойно образа Божьего, сохраняемый высшей силой посреди окружавшего его земного ада.

И теперь, с трудом идя морозной ночью по глубокому снегу, Захар совсем не чувствовал голода, думая лишь о семье. «Господи, о жене и детях молю, не о себе, – беззвучно взывал он к Богу. – Спаси и сохрани их от голодной смерти! Соделай чудо, чтобы поставленные мною сети оказались не пусты, ведь вся вселенная в Твоей руке и власти…»

Он вышел к покрытой снежным покровом старице. Пушистый иней на замёрзших прибрежных кустах таинственно искрился в лунном сиянии. Пробитая им накануне полынья успела уже довольно прочно затянуться. Достав из-за пояса приготовленный заранее топорик, Захар принялся рубить лёд. Из-за телесной немощи ему приходилось часто останавливаться и отдыхать, слёзы неудержимо текли из глаз. «А что, если всё напрасно, и дети его уже завтра начнут тихо угасать?» – эта мысль надрывала отцовское сердце. И тогда он вновь начинал отчаянно рубить лёд, так, что колючие крошки летели во все стороны. «Если не будет рыбы, – ожесточился на какой-то миг Захар, – видит Бог, не сойду с этого места, лягу умирать пред очами всего воинства небесного, радующегося Рождеству… Пусть ангелы тогда спросят с Господа, почему Он омрачил Свой великий праздник смертью верующих в Него малышей несмышленых… Да, замёрзну прямо у полыньи, хоть одним ртом в семье да будет меньше…» Захару представились его дети, мал мала меньше, с плачем бегущие утром к старице, рыдающая жена… «На всё воля Божия, – вновь рассудил он с верою, вздыхая. – "Насадивший ухо не услышит ли? И образовавший глаз не увидит ли," (Пс. 93:9) в какой мы оказались беде?»

Наконец, полынья была вновь прорублена. Рыбак, не спеша, с затаённой надеждою, что каждая лишняя минута даст Господу больше возможностей ответить на вопиющие к небу молитвы, принялся убирать лезвием топора плавающие на поверхности льдинки, и делал это до тех пор, пока в чёрной воде ясно не отразились далёкие мерцающие звёзды. Однажды, давным-давно восточные волхвы в такой же канун Рождества, как сегодня, увидели на небе одну таинственную звезду… «Господи! – положив руку на сеть, страстно воскликнул Захар. – Как Ты не допустил смерти Младенца Иисуса от кровавых рук Ирода, не допусти же и смерти моих детей! – он ещё немного помедлил и, набравшись мужества, добавил почти беззвучно. – Но да будет воля Твоя, верую…»

С этими словами Семерюк легонько потянул сеть и сразу же ощутил, как она тяжела. «Неужели примёрзла где-то ещё подо льдом?» – первое, что пришло ему в голову. Однако сеть понемногу начала поддаваться, и рыбак вскоре ощутил в ней бурное шевеление. «Благодарю Тебя, Отче!» – беспрерывно скороговоркой повторял Захар, лихорадочно подтягивая сеть с неизвестно откуда взявшейся силой. Первая рыба грузно посыпалась на лёд. «Господи, ведь это налимы!» – безошибочно определил он самый ценный сорт рыбы, который когда-либо только ловился на его памяти в этой старице. А сеть, между тем, с трудом проходила в неширокую полынью, рыбак только и успевал откидывать крупных налимов в сторону…

После непродолжительной борьбы восемьдесят семь больших и средних рыбин замерли на снегу у ног отца семейства Семерюков. Несмотря на мороз, Захар снял шапку, стал на колени на льду и, простирая руки к небесам, от всего сердца прославил Вседержителя: «Жив Господь Бог! И весь мир по-прежнему подчиняется Тебе! Ликует дух, ибо ныне укрепилась вера моя, как никогда в жизни, слава Тебе, аллилуйя!» Ему было уютно и радостно в эти минуты, как ребёнку на коленях у отца. А из развёрстого сверкающего ночного неба, казалось, лились умилительные рождественские хоралы.

Затем, вновь сложив рыбу в сеть, Захар натужно потянул её по снегу домой. Это был последний труд его жизни. Тяжесть груза показалась бы значительной и здоровому сильному мужчине. Семерюк же чувствовал, что он уже больше не сможет вернуться на старицу, и потому не стал делить улов на части. Путь домой продолжался несколько часов. Когда уже под утро, обессиленный, Захар дополз до своих ворот и едва слышно постучал, Мария вскрикнула от радости, увидев мужа живым со столь щедрым рождественским Божьим подарком. Дети ещё спали, и было достаточно времени поухаживать за супругом и приготовить для всей семьи вкусный праздничный завтрак. Рождество прошло весело. Дети были счастливы, что Бог ответил на их слёзные молитвы. Лишь отец пролежал весь день, не вставая. Его организм, настроившийся на отшествие к Господу и растративший всю энергию без остатка, уже почти не принимал пищу. Захар тихим голосом распорядился хранить рыбу замороженной во льду в укромном углу двора, лишь понемногу добавляя её в ежедневную пищу. Он повелел также отдать несколько крупных рыбин наиболее бедствующим братьям и сёстрам из общины. Через три дня, непрестанно беззвучно молясь, он с благодарной улыбкой перешёл в небесные обители.

Чудесный улов спас от голодной смерти семью, даже сильно ослабевшие дети скоро поправились. Так Семерюки, оставшиеся без отца, но хранимые Господом, прожили до весны, когда небесный Отец послал им другую пищу. А вот ещё наловить рыбы в этой загадочной старице больше уже никому не удавалось.

2003 г.

 

БЕЗУМИЕ ХРИСТА РАДИ

Вот и стихли последние звуки в угрюмом длинном коридоре, небрежно выкрашенном зелёной краской. Погас тусклый дрожащий свет, пробивавшийся через щели массивной двери. Не слышно стало раздражающего позвякивания связки ключей в руках дежурного санитара. Перестали ворочаться и забылись в тревожном сне соседи по палате. Наступила глубокая ночь.

О, каким наслаждением для измученной за бесконечно долгий день души было дождаться этих счастливых минут! Теперь можно вновь беспрепятственно помолиться и обрести столь необходимое утешение. Павел Степанович – быстро постаревший и поседевший человек, хотя ему не было ещё и сорока пяти лет – бесшумно откинул одеяло и опустился на колени возле своей привинченной к полу железной кровати. Повернувшись лицом к окну, в которое через частую решётку пробивался лунный свет, он с жаром принялся молиться.

Вот уже второй год баптист Павел Степанович Скворцов находился в специализированной психиатрической лечебнице в крупном областном центре. Последняя запись о нём в книге лечащего врача гласила: «Улучшения состояния не наблюдается, религиозных фантазий о "близящемся пришествии Христа" не оставил. Своими беседами дурно влияет на других больных, а также на некоторых медицинских работников». Поэтому беспокойному пациенту приходилось часто назначать уколы сульфозина, хотя и болезненные (температура тела повышалась до сорока градусов, а мышцы ломило), и не поощряемые официальной отечественной психиатрией, но зато эффективно действующие и быстро смиряющие даже самых злостных нарушителей больничного режима.

Судили Павла Степановича в 1972 году за нарушение советского законодательства о религиозных культах. И получил бы он свои положенные три года лагерей, если бы не коснулся неосторожно на суде темы библейских пророчеств о «последнем времени». Произошло это следующим образом.

– Почему у вас дети не пионеры? – сурово глядя из-за толстых стёкол очков, спросила подсудимого известная в городе своей нетерпимостью к сектантам судья Нинель Андреевна Никифорова.

– Потому что у них есть своя христианская организация, – спокойно ответил Павел Степанович.

– Ах, вот как! – возмутилась Никифорова. – У всех советских детей – одна организация, а у ваших, Скворцов, – другая? А вам известно, что в нашей стране запрещено распространять религиозные взгляды среди учащихся? Кто ещё из известных вам лиц занимается такой незаконной деятельностью?

– Слава Господу, есть ещё благочестивые люди…

– Преступники, Скворцов, преступники! Если хотите смягчить свою вину в глазах суда, назовите их имена, адреса собраний…

– Их знает Бог.

– Но мы тоже хотим их знать!

– Их имена записаны в одной книге…

– Вот как? – оживилась судья. – Продолжайте!

– В книге жизни.

– Что это за книга? – заволновалась Никифорова. – Покажите её, нам нужны документы...

– Боюсь, сегодня вы её не увидите. Книга жизни откроется лишь в тот день, когда Господь Иисус Христос вновь придёт в этот мир и возьмёт верующих в Него на небеса!

– И вы, Скворцов, отправитесь на небеса? – язвительно спросила судья.

– Даст Бог, и меня Господь возьмёт к Себе в небесные обители, – со всей серьёзностью ответил Павел Степанович.

– Вы что, сумасшедший? – гневно воскликнула Никифорова, впервые произнеся это, как оказалось, совсем небезобидное слово.

– «Мы безумны Христа ради», – процитировал слова Писания подсудимый.

– Если будете продолжать уводить суд от существа дела своими бессмысленными репликами, предупреждаю: мы направим вас на судебно-психиатрическую экспертизу.

– Спасибо за предупреждение, но без Божьей на то воли вы не сможете мне сделать ничего…

– А вот увидите, что сможем, Скворцов! У Советской власти силы на всех хватит, у нас её, этой силы, побольше, чем у вашего несуществующего Бога!

– «Сказал безумец в сердце своём: "нет Бога"».

– Это вы кого оскорбляете, советского судью оскорбляете? – Никифорова, вспыхнув, поднялась с места и, срываясь на крик, гневно вопросила. – Вы, вообще, гражданин СССР?!

– Я, прежде всего, раб Божий…

Так, разъярив судью, Павел Степанович, в конце концов, был направлен на обещанную ему судебно-психиатрическую экспертизу. Советские врачи-психиатры сочувственно отнеслись к просьбе советского же суда: «тщательно исследовать причины очевидных странностей в поведении подсудимого Скворцова и его мракобесия». Вскоре Павел Степанович, согласно неведомым ему критериям, был признан невменяемым и отправлен на принудительное длительное лечение.

В психиатрической больнице его поначалу несколько раз пытались подвергнуть гипнотическому воздействию.

– Смотрите мне прямо в лицо, – внушал ему опытный гипнотизёр с лукавыми чёрными глазами, – вы слышите только мой голос…

Но Павел Петрович, мысленно молившийся в тот момент, хладнокровно отвечал:

– Извините, но я всегда слышу голос своего Пастыря Иисуса Христа!

– Ничего, мы вам поможем, мы вас вылечим, – уверенно обещал гипнотизёр.

Однако, столкнувшись с твёрдой верой и реальной силой молитвы, он день ото дня становился всё менее уверенным, и вскоре был вынужден констатировать «полную невосприимчивость больного Скворцова к психотерапевтическим методам лечения».

После этого, ссылаясь на какой-то новый прогрессивный опыт, Павла Степановича несколько раз морили голодом по две недели. Телесно он сильно ослабевал, к тому же ему регулярно ставили неизвестные уколы, после которых болела голова, однако вожделенного исцеления всё равно не наступало. «А я и мой дом будем служить Господу», – тихо шептал Скворцов своим истязателям в белых халатах.

Затем кормить стали регулярно, но перестали выключать по ночам свет, грубо будили и не давали спать по двое суток. И при этом постоянно вели беседы, длительные «задушевные» беседы в кабинете главного врача.

– Вы понимаете, что тяжело больны?

– Я совершенно здоров, доктор, и вы это хорошо знаете.

– Почему же тогда вы здесь, в нашей больнице?

– Думаю, что из-за вашего неуёмного атеизма.

– Ошибаетесь, Павел Степанович. У нас за веру или неверие никого не преследуют. Это у них там, на Западе, несправедливое общество. А у нас – справедливое. Но больные люди должны быть изолированы, чтобы не мешать здоровым, да и чтобы самим поскорее вылечиться…

– Что же у меня за болезнь такая?

– А вот скажите нам, Павел Степанович, скоро ли "конец света" наступит?

– Скоро, доктор.

– И гореть тогда всем небаптистам в "геенне огненной"?

– Я такого не говорил, я говорил: "неверующим".

– А верующие отправятся на небеса?

– Да, так написано в Библии.

– А как вы, интересно, это себе на практике представляете? Как полетите туда, если у вас, скажем, нет крыльев?

– Бог всё усмотрит. Если будут нужны крылья, Он даст и крылья. Может быть, духовные. Есть ли что невозможное для Бога?

– Я тут с вами сам сумасшедшим стану! – не выдерживал очередной врач. – Спрыгните с крыши высотного дома и – разобьётесь, и никакие «духовные» крылья не помогут! Так или не так?

– Сегодня это так, но когда придёт Христос – будет иначе.

– Павел Степанович, сколько у вас классов образования? – утомлённо спрашивал врач.

– Семь.

– Вот посудите сами: у вас – только семь классов, у меня – прибавим училище и институт. А есть ещё в нашей стране доктора наук и академики. И все они единогласно утверждают: никакого Бога нет. А, значит, и некому будет спускаться на землю, как вы того ожидаете.

– Слышали мы такое мнение, в одной стране живём... Но вот написано в Священном Писании: «Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых». Если вам Христос однажды откроется, вы тогда сами не станете слушать ничего не смыслящих в духовных вопросах академиков!

– Павел Степанович, но ведь это самообман! Вы совсем некстати внушили себе подобные мысли: социализм в нашей стране победил. Может быть, вам трудно признать, но признать это необходимо… В светлом будущем для религии места нет. Старикам у нас не запрещается верить, это их дело, но молодёжь, детей – не троньте! И вообще вне церкви никому не проповедуйте. Если вы с нами не согласитесь, то никогда не выйдете из этой больницы. Понятно вам – никогда! Смиритесь с поражением. Не этому ли учит и ваша Библия?

Однако Павел Степанович христианское смирение понимал иначе и при любой возможности продолжал говорить о Боге. Однажды он даже затронул религиозную тему на бутафорском «совете больных», собранном в честь приезда какого-то начальства. Ночью проповедника избили санитары. Затем в течение месяца его переводили из палаты в палату и, наконец, заточили в «камеру для неблагополучных». Находившиеся там больные были не столько буйными, сколько – наименее поддающимися известным науке методам лечения. Таковых в больнице, вместе со Скворцовым, набралось восемь человек.

Поначалу, войдя в их палату, запираемую, по сути, тюремной дверью, Павел Степанович оробел. Его искушала тревожная мысль, что эти больные люди, тотчас повернувшие к нему свои головы, в любой момент могут наброситься, убить, растерзать… Но затем, мысленно помолившись о каждом из обитателей палаты, он решил всегда разговаривать с ними, как со здоровыми. Ведь зачем-то он здесь оказался? Стало быть, такова непреложная воля Божия.

Семь пар глаз продолжали рассматривать новичка.

– Меня зовут Павел. Я здесь потому, что верю в Бога, Иисуса Христа. Буду рад, если мы с вами подружимся! – собравшись с духом, громко сказал Скворцов.

У шестерых из этих людей вид был, несомненно, болезненный и глаза – неосмысленные, такие, от взгляда которых становилось больно. Но один молодой человек в палате выглядел совершенно иначе. Его бледное юное лицо было одухотворено непобеждённым разумом. Павел Степанович тут же протянул ему руку, и они познакомились.

Олегу было двадцать лет. Он отказался служить в армии из-за своих политических убеждений. Его тоже судили. На процессе он заявил, что коммунизм – жестокое несправедливое общество, и что он не желает ни участвовать в его строительстве, ни защищать с оружием в руках ещё недостроенное… Неудивительно, что он вскоре оказался в этой больнице.

Много ночей подряд Павел Степанович и Олег провели в оживлённых духовных беседах. Крайний антикоммунизм и ненависть к окружающей несправедливости, длительное время ожесточавшие сердце Олега, постепенно стали ослабевать, уступая место нежному ростку христианской веры. Заметив что-то неладное, врачи внезапно перевели Олега в другую палату, лишив друзей возможности общаться. Но главное – чудо духовного рождения – уже совершилось. Олег напоследок крепко обнял Павла Степановича и, улыбаясь, шепнул ему на ухо заветные слова: «Господь – Пастырь мой!» – и ушёл из палаты «неблагополучных» совершенно новым человеком.

Оставшись наедине с тяжелобольными людьми, часто что-то мычавшими и тревожно метавшимися между кроватями, Скворцов грустил об Олеге, которого успел полюбить, как сына. Но Господь готовил для него в той же палате ещё одну удивительную встречу: Павел Степанович неожиданно почувствовал на себе горящий взор дурачка Колюни (так этого больного называли все врачи и санитары). Какая-то из ночных бесед с Олегом – не всегда тихих! – несомненно, коснулась убогого сердца и этого человека.

– Дяденька, а ведь я верю в Бога! – в старой затёртой больничной пижаме, с всклокоченными волосами, босиком подбежал к нему возбуждённый Колюня, чей возраст можно было определить одновременно и в тридцать, и в сорок лет. – Ты не думай, что я совсем больной, я…я…чувствую Бога!

– Я очень рад, Коля, это слышать. Не только мы с тобой, но – весь мир болен неизлечимо. Ты думаешь, наши врачи здоровы? Духовно они очень и очень больны…

Колюня залился тихим счастливым смехом, и тогда ослепительные искры рассудка освещали его блаженное лицо.

– Ты, дяденька, скоро выйдешь на волю! Ты рад, скажи, рад?

– Откуда ты это знаешь, Коля?

– Ангелы вступились за тебя, много ангелов… И свет яркий был, а река – бежит, разливается… Широко-широко! Веришь ли?

– Спасибо, Коленька, я верую в Бога и воинство небесное, в ангелов Его. Никто не сможет им противостоять… Давай помолимся и о тебе, и обо мне!

Они взялись за руки и стоя молились, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. В те минуты Колюня был тих и кроток, лишь не умел закрыть сияющих глаз, и сердце его торжественно билось, вторя словам негромко звучавшей молитвы.

Все эти воспоминания разом нахлынули на Павла Степановича, пока он стоял на коленях в ночной тиши. Лунный свет, по-прежнему, мягко наполнял спящую палату. Скворцов ещё раз помолился за всех врачей и больных, с которыми хоть однажды обмолвился словом в этой ужасной больнице, затем со светлым чувством поднялся с колен и лёг на кровать. Через минуту этот Божий человек умиротворённо спал. Он не знал, что документы на его выписку уже готовы. Врачи проявляли недовольство, недоумённо говорили друг другу, что ещё не долечили больного, но приказ пришёл сверху, причём, с такого верху, с которым немыслимо было и спорить. Множество братьев и сестёр по вере непрестанно ходатайствовали за Павла Степановича в различных инстанциях.

На улице стояла тёплая весенняя ночь. Завтра Скворцов, радостно славя Бога, будет ехать по залитой солнечным светом асфальтированной дороге вдоль широко разлившейся в половодье великой русской реки…

2003 г.

 

"ЛУЧ ПОСЛЕДНИЙ ЗА ГОРАМИ…"

Однажды, во времена достопамятной гласности и перестройки, тёплым летним вечером в южном городке N-ске прошёл рядовой молодёжный вечер, посвящённый теме христианского ненасилия. Присутствовало – как обычно в этой евангельской церкви – человек двадцать. Во время дискуссии мнения разделились. Одни юноши и девушки, как водится, цитировали слова Христа из Нагорной проповеди и приходили к благочестивой мысли, что брать в руки оружие или применять силу не следует ни при каких условиях, поскольку Сам Господь защитит и поможет избранным Своим, если будет на то Его воля. Другие молодые люди ссылались на разговор Иоанна Крестителя с пришедшими к нему воинами и на христианскую историю в целом и приходили к трудному заключению, что иногда силу («святой кулак») необходимо применять, если Господь допускает крайние обстоятельства. При обсуждении с обеих сторон выделились свои лидеры: мнение готовых пострадать, но подставить обе щеки обидчику, в основном выражал известный кротостью семнадцатилетний Саша Шишкин, который был верующим уже в третьем поколении; «воинственную» партию представлял несколько самоуверенный восемнадцатилетний Кирилл Шаховской, недавно принявший крещение и тоже имевший верующих родителей. Оба молодых брата были красноречивы и по-своему интересны, их рассуждения и заняли основную часть вечера. Сёстры в восхищении взирали на обоих.

В заключение встречи почему-то решили спеть не молодёжный и в общем-то редко вспоминаемый в церкви гимн:

Луч последний за горами
Вспыхнул и погас.
О Господь, останься с нами
В этот поздний час.
Под покровом ночи тёмной
Зло и грех творят,
Лишь у ног Твоих спокойно
Души верных спят…

Затем, помолившись, стали расходиться. Начинало темнеть, автобусы уже не ходили, и Кирилл с Сашей вызвались проводить сестёр, которые жили в наиболее отдалённой части города. Девушки инстинктивно потянулись к Кириллу, болезненно для Саши пошутив, что он «сам нуждается в защите».

Шишкин хотел уже пойти домой один, но тут Руфь, первая красавица среди сестёр, потянула его за руку и очень просила идти вместе с ними. Так они и пошли: Кирилл – впереди, в окружении четырёх сестёр, а Руфь с Сашей – немного отстав от них.

По дороге Кирилл развлекал своих спутниц, они много смеялись и пели. А Саша и Руфь негромко беседовали. Их взгляды на жизнь и Священное Писание оказались очень близки: нужно как можно больше доверять Господу и Его слову, случайно не может и волос упасть с головы человека…

Путь молодёжи проходил по старому шоссе. Машин на нём не было, и потому все спокойно шли по середине дороги. Но вот вдалеке показались огни автомобиля. Вся компания отбежала на обочину. Огни приближались, и вскоре стал различим старенький заводской автобус, который, поравнявшись с юношами и девушками, притормозил, водитель – кучерявый парень – высунулся в окно и с улыбкой объявил, что может подвезти желающих за умеренную плату. Все весело забрались в пустой салон. «Обратите внимание, как чудесно нам был послан этот блуждающий в ночи музей на колёсах, современник побед над несчастным бароном Врангелем!» – продолжал смешить сестёр Кирилл.

Автобус тронулся, но не проехали и ста метров, как неожиданно свет фар высветил на обочине шоссе машущего рукой человека. Водитель вновь остановился и открыл переднюю дверь. В салон запрыгнул довольно мрачного вида тип лет сорока в чёрной кожаной куртке. «И не жарко же ему!» – шёпотом обсудили внешний вид незнакомца сёстры. Попутчик же бегло посмотрел по сторонам и, хотя было много свободных мест, молча простоял несколько минут, напряжённо вглядываясь через стекло в окружающую местность. Когда автобус доехал до пустынного железнодорожного переезда, незнакомец вдруг достал из куртки пистолет, направил его на водителя автобуса и угрожающе выкрикнул:

– Стоп, машина!

Шофёр, увидев обращённое к нему дуло, испуганно остановился. Молодёжь, которая в этот момент оживлённо обсуждала планы на завтрашний день, тут же умолкла.

– Деньги, быстро! – рявкнул грабитель, проводя оружием по салону и давая понять, что его требование распространяется на всех.

Водитель трясущейся рукой дал несколько мелких купюр и извиняющимся голосом пролепетал:

– Больше ничего нет, они ещё не заплатили…

– Сейчас заплатят! – ухмыльнулся преступник, блеснув золотой «фиксой», и вновь направил пистолет на молодёжную компанию. – Ну?!

Все лихорадочно принялись доставать мелочь. Грабитель обшарил карманы брюк Саши и Кирилла и забрал у них бумажники.

– Где серьги, кольца? – рассматривая сестёр, злобно закричал он. – Уже спрятали? Сейчас будете раздеваться!

– Они не носят украшений, потому что христианки, – попытался вступиться за сестёр Саша, но тут же получил рукояткой пистолета по лицу.

У него из носа и из разбитой губы сильно пошла кровь, которую он стал вытирать рукавом рубашки. Руфь, сидевшая вместе с другими сёстрами, бросилась на помощь Саше.

– Стоять! – заорал преступник и, видя, что больше с пассажиров взять нечего, схватил Руфь за руку и грубо привлёк к себе. – А ты пойдёшь со мной!

– Никуда я не пойду! – вскрикнула в испуге Руфь. – Кирилл, сёстры, помогите!

Уголовник стоял в проходе автобуса, как раз между сидящими Кириллом и Сашей. В правой руке он по-прежнему держал пистолет, а левой, испещрённой наколками, тянул за собой отчаянно сопротивлявшуюся девушку. Вскоре преступник, однако, почувствовал, что одной рукой ему со своей жертвой не совладать, и тогда он, ещё раз злобно обведя всех дулом пистолета, небрежно сунул оружие в боковой карман куртки и уже обеими руками подхватил Руфь, намереваясь вынести её из автобуса. Испуганный водитель предусмотрительно открыл переднюю дверь. Все сёстры в один голос закричали.

В этот момент блестящая рукоять пистолета, торчавшая из кармана уголовника, оказалась прямо перед носом Кирилла. Он её отчётливо видел, но в страхе отвернулся. Тогда неожиданно для всех Саша, хотя с его места это было намного неудобнее сделать, вытянул руку в сторону, полуобняв бандита, и мгновенно выхватил пистолет из его куртки.

– А ну, отпусти её! – поднимаясь на ноги, проговорил Шишкин таким грозным голосом, что всем в салоне автобуса стало ещё страшнее. – Стреляю без предупреждения!

Кровь по-прежнему текла из носа Саши, но от этого он выглядел только ещё более воинственно. Преступник неохотно ослабил хватку, и Руфь тут же вырвалась из его рук и забежала за спину юноши.

– Прыгай из автобуса или стреляю! – твёрдо сказал Шишкин, направив дуло в лоб бандита.

Пистолет был, несомненно, заряжен, потому что уголовник тут же выпрыгнул из салона и, отвратительно сквернословя, скрылся в ночной тьме.

– Гони! – велел тогда Саша водителю, опуская оружие.

Молодой шофёр тут же закрыл дверь, и автобус тронулся.

– Бумажники, деньги надо было у него забрать! – возбуждённо стал выговаривать Саше Кирилл, когда автобус немного отъехал от места происшествия.

Однако идею Шаховского никто не поддержал. Сёстры обступили Сашу, вытирали ему кровь платочками, радостно щебетали и благодарили за избавление. Руфь сидела рядом с брошенным на сидение пистолетом и, закрыв лицо руками, плакала.

– Молодец, парень! – радостно выкрикнул водитель, заглядывая в салон. – Куда теперь ехать, в милицию?

Все посмотрели на Сашу. Он же, хотя и был в возбуждённом состоянии, рассудительно ответил:

– Не нужна нам милиция… Никто из нас, слава Богу, всерьёз не пострадал, так что и с властями лучше лишний раз не встречаться. А пистолет выбросим в реку, когда будем проезжать её…

– Хорошо, как скажешь, – согласился водитель. – Только ночью я больше не подвожу, здоровее буду!

Через несколько минут подъехали к реке, где с облегчением и бросили пистолет с моста в воду, договорившись оставить это неприятное происшествие в тайне. Конечно, в церкви вскоре всё равно стало известно о мужественном поступке Саши (ведь сразу несколько сестёр были его свидетельницами), однако до милиции дело всё же не дошло.

Вот такой у братьев и сестёр вечер о ненасилии однажды вышел. Так уж их Господь рассудил. Чудны дела Его и пути – непостижимы!

2002 г.

 

НОЧЬ В СТРАШНОМ ДОМЕ

Вечернее богослужение подходило к концу. Члены общины восхищённо вслушивались в слова заключительного гимна, исполняемого приезжим хором, но некоторые из присутствующих уже озабоченно поглядывали на часы.

– А теперь, братья и сёстры, – сказал Николай Тимофеевич, – у нас с вами есть замечательная возможность на деле проявить некоторые христианские добродетели… Вам понравились наши гости?

– «Да», «очень», «конечно»! – зазвучало с разных сторон.

В гостях у этой сельской баптистской общины на юге Украины была группа одесских семинаристов, которые сегодня много пели и возвещали слово Божие.

– А теперь пришла наша очередь послужить. – продолжил пресвитер. – Кто имеет возможность и желание принять к себе на ночлег одного или нескольких братьев, пожалуйста, задержитесь, и мы распределим их по домам.

– Пусть сначала немного расскажут о себе! – предложил кто-то из зала. – Откуда они, чем занимаются, женатые или нет?..

Все засмеялись.

– Да, холостяки так просто от нас не уедут, – подтвердил Николай Тимофеевич, – невесты у нас замечательные!

В следующие полчаса семинаристы коротко изложили свои нехитрые биографии и рассказали о церквах, направивших их учиться.

– Ну что ж, время позднее, – сказал в заключение Николай Тимофеевич, – пожалуйста, разбирайте наших дорогих гостей!

Радушные сельчане тут же обступили семинаристов. В поднявшемся гуле голосов, как это часто бывает, приглашения в первую очередь получили понравившиеся всем проповедники и певцы, а также «перспективные» – холостые – братья. Довольные и улыбающиеся, они уходили вместе с избравшими их зажиточными хозяевами, снисходительно помахав рукой на прощание остающимся.

На Давида и Вениамина, двух скромных и незаметных братьев, долгое время никто не обращал внимания. Давид был задумчивым и очень рассеянным молодым человеком. Даже сегодня, рассказывая о себе, он вновь погрузился в собственные мысли, и потому начало его автобиографии прозвучало примерно следующим образом: «Меня зовут Давид. Мне двадцать два года… (пауза, и затем задумчиво) Да, двадцать два года…»

– Кажется, мы зря с тобой признались, что женаты, – огорчённо шепнул Веня на ухо Давиду.

Впервые после свадьбы Вениамин смотрел на своё обручальное кольцо со смешанным и не вполне радостным чувством.

– Ничего, возьмёт и нас какая-нибудь благочестивая старушка! – философски ответил Давид.

В последнее время он увлечённо изучал иврит и, похоже, даже сейчас, нимало не беспокоясь, повторял про себя спряжение какого-то трудного глагола. Едва слышное бормотание и характерное покачивание головой выдавали это его тайное занятие.

– Старушка? – грустно переспросил Веня. – И придётся нам тогда вместо доброго ужина лишь туже затянуть пояса…

И тут к ним действительно подошла одна старица.

– Пойдёмте ко мне, хлопчики! – с улыбкой пригласила она. – Меня зовут Оксана Петровна, я здесь недалеко живу…

Не думавшие оказаться в положении «девиц на выданье», ожидающих хоть какого-то жениха, друзья охотно согласились идти со старушкой.

– Утром, в восемь часов, сбор здесь, в молитвенном доме, – напомнил им Алексей Иванович, студенческий декан и руководитель группы.

И Давид с Веней вышли вслед за хозяйкой на улицу. Лишь слабая луна и звёздное небо освещали им путь в засыпающем селе.

– Я давно хотела, чтобы кто-нибудь из братьев заночевал у меня! – говорила по дороге словоохотливая Оксана Петровна.

– Это желание доброе, поощряемое в Святых Писаниях, – поддержал разговор Веня, осторожно ступая по незнакомой дороге.

– Есть у меня и особая причина, братики… Ваши молитвы, быть может, мне помогут!

И после этих слов, очень просто и бесхитростно, Оксана Петровна рассказала нечто такое, от чего у Вени с Давидом мороз пробежал по коже и они одновременно невольно подумали: «И почему мы не остались ночевать в церкви, у алтарей Божьих?»

Оказывается, их гостеприимную хозяйку ещё не приняли в общину. В прошлом же она была известной знахаркой в своём селе. Услышав однажды проповедь о Христе Спасителе, уверовала, однако прежние сомнительные занятия так просто не отпускали её. Даже после прекращения «лечения всех болезней» в доме Оксаны Петровны оставался нечистый дух (как она его определяла), который время от времени опрокидывал предметы, даже ломал их, стучал, щёлкал, вздыхал и всячески отравлял жизнь одинокой хозяйки. И вот теперь она простодушно желала, чтобы кто-то из сильных в вере христиан провёл ночь в её доме…

– Надо бы вам, бабушка, обратиться к пресвитеру, чтобы он как-нибудь помолился у вас основательно, – начал было Давид увещевать Оксану Петровну.

– Ничего, ничего, здесь недалеко… а вот уже и пришли! – отозвалась старушка, подведя друзей к вполне мрачного вида дому, стоявшему, к тому же, на пустыре. – Сейчас повечеряем, помолимся, и ляжете отдыхать.

Затаив дыхание, друзья робко вошли внутрь, прошли через сени и оказались в довольно вместительной комнате. Тусклая электрическая лампочка осветила убогую обстановку.

– Вот здесь я вам сейчас и накрою стол, – сказала Оксана Петровна и суетливо стала выносить припасённое к ужину.

– Ты хочешь есть? – спросил Давид Веню.

– Нет! – взволнованно ответил тот.

– Я тоже, но отказываться неудобно…

Быстро выставив на стол немудрёную деревенскую пищу, хозяйка встала вместе с гостями на молитву.

Веня горячо и проникновенно помолился вслух, вкладывая на этот раз особенно глубокий смысл в традиционную просьбу к Господу об освящении пищи.

Хозяйка умилилась.

– Как хорошо, братики, что вы меня посетили. У вас такие молитвы сильные, дай Бог вам здоровья!

– Затем Оксана Петровна куда-то вышла, а друзья ужинали молча, глядя друг на друга расширенными глазами и напряжённо прислушиваясь к каждому шороху в доме. В их памяти пробуждались забытые детские страхи и расхожие народные истории о нечистой силе.

– Надо же, к бывшей ведьме попали! – обмирая сердцем, прошептал Веня.

– Это хорошо ещё, если к бывшей! – едва слышно отозвался Давид.

– Покушали уже? – внезапно появилась на пороге Оксана Петровна. В неестественном освещении её лицо казалось мертвенно бледным.

Друзья удивлённо посмотрели на свои пустые тарелки: как-то незаметно для себя они, действительно, уже всё съели.

– Пойдёмте со мной, я вам постелила.

Семинаристы, прижимая к себе Библии, которые они, к счастью, не забыли взять с собой, прошли вслед за хозяйкой в какую-то дальнюю комнату.

– Вот здесь он особенно и лютует, дух тот шумный, про которого сказывала. Вы уж помолитесь покрепче, братики, чтобы он, окаянный, ушёл из дому… Спокойной ночи!

С этими словами Оксана Петровна плотно закрыла за ними дверь, оставив одних в едва освещённой страшной комнате. Упавшие духом от подобного гостеприимства друзья с опаской осмотрели своё пристанище на ночь. Старая мебель в комнате, действительно, кем-то была переломана, и потому гостям было постелено на полу.

– Что, она на нас опыты собирается ставить? – возмутился Веня. – Мы ведь с тобой не рукоположенные даже, как нам бороться с этой нечистью!

– Может, убежим через окно? – в растерянности предложил обычно более хладнокровный Давид. – Но где тогда ночевать будем и как в темноте отыщем церковь?

– Который теперь час? – спросил Веня.

Давид посмотрел на часы и ответил:

– Без пяти минут двенадцать.

– Ну вот, сейчас начнётся! Читал «Вия» Гоголя?

– Нет, но слышал, вроде там гроб с ведьмой летал…

– Замолчи, ты! Не надо им советы подавать, что делать.

Помолчали, пытливо вслушиваясь в ночную тишину. Неизвестно почему, но было, действительно, жутко в этой внешне заурядной комнате.

– Слушай, Веня, – наконец возвысил голос Давид, – я думаю, что у нас с тобой только один выход.

– Какой же? – с надеждой спросил Веня.

– Вспомнить, что мы христиане, помолиться, призвать имя Господа к нам в помощь и по очереди читать Псалтырь всю ночь.

Веня с жаром согласился. Друзья, преклонив колени, долго молились, взывая о небесной защите и об очищении ужасного дома, ставшего им темницей на эту ночь. Затем, раскрыв Псалтырь, с упоением читали вслух до трёх часов ночи. Дойдя до 90-го псалма, семинаристы совсем ободрились.

Живущий под кровом Всевышнего
Под сению Всемогущего покоится.
Говорит Господу: «прибежище моё
И защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю»!
Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы.
Перьями Своими осенит тебя,
И под крыльями Его будешь безопасен;
Щит и ограждение – истина Его.
Не убоишься ужасов в ночи, стрелы,
Летящей днём, язвы, ходящей во мраке,
Заразы, опустошающей в полдень.
Падут подле тебя тысяча и десять тысяч
Одесную тебя; но к тебе не приблизится.
Только смотреть будешь очами твоими
И видеть возмездие нечестивым.
Ибо ты сказал: «Господь – упование моё»;
Всевышнего избрал ты прибежищем твоим…

– Может, спать уже ляжем? – сонным голосом, наконец, спросил Давид.

– Да, кажется, уже всю нечисть изгнали, – согласился Веня.

Ещё раз поблагодарив Господа, друзья выключили свет и легли спать. Радостное тёплое чувство Божьего покровительства наполняло их души. И за всю ночь в этом страшном доме ничто ни разу не щёлкнуло, не стукнуло, не хрюкнуло…

«Истинно Божьи люди ночевали у меня сегодня!» – рассказывала на следующий день соседям Оксана Петровна. А Давид с Веней утром присоединились к своей группе и на вопрос любопытных друзей: «А вы где ночевали?» – с уверенностью отвечали: «В Божьем доме!»

2002 г.

 

БАПТИСТКА - МОНАХИНЯ

История древняя, как мир: Маша полюбила Сашу, её любовь длилась не один год, однако надменный юноша не обращал внимания на застенчивую девушку. Саша питал чувство к красавице Кате. И не стоило бы о том писать вовсе – есть темы куда интереснее – если бы история наша не случилась в баптистской общине. А такая деталь, согласитесь, вносит некоторое своеобразие в тривиальный сюжет. Ведь не столь часто у нас пишут о безответной любви – что за «неевангельская тема»! – среди юных христиан.

Впрочем, молодость, как известно, – недостаток, стремительно преходящий. И когда счастливые Саша и Катя, объединённые в скором будущем фамилией Васнецовы, с сияющими лицами, раздали всей церкви пригласительные на свадьбу, Маше Симоновой исполнилось уже двадцать пять. При живых родителях она чувствовала себя бесконечно одинокой и никому не нужной. Вчерашние подруги все более или менее удачно вышли замуж, во время коротких встреч в церкви с упоением рассказывали о своих необыкновенных детях, часто бестактно задавали болезненный вопрос: «Ну, а как ты? Никого ещё нет на примете?» – при этом благочестиво уверяли Машу, что будут о ней молиться, тут же, как правило, об обещании забывали, зато неутомимо сплетничали о «бедняжке» – словом, были очень добры и внимательны к ней.

Брачный пир Васнецовых прошёл весело, насыщенный традиционными песнопениями, смешными сценками и прочими невинными забавами. Однако Маше тяжело далось присутствие на том торжестве. Её думы неудержимо уносились вдаль. Она пыталась себя заставить по-христиански радоваться за молодожёнов, но это у неё выходило плохо. Маша с грустью думала о том, что годы идут, она же, к чему скрывать, не слишком красива, вдобавок, несмотря на своё высшее образование и работу в городской библиотеке, – робка и необщительна. Вполне возможно, что теперь она так и останется одинокой до конца своих дней. Развивалась депрессия. В голову то и дело лезли соблазнительные мысли о неверующем молодом человеке, который несколько месяцев назад мимоходом оказал Маше сомнительные знаки внимания на улице. Он неожиданно подошёл к ней на автобусной остановке и заговорил как со старой знакомой. Парень был довольно симпатичным и остроумным, но от него за несколько метров несло тяжёлым винным духом. Девушка, с трудом справившись с робостью, попыталась в ответ сказать ему что-то о своей вере в Бога, но парень лишь посмеялся, откровенно и недвусмысленно давая понять, чего ему от неё было нужно… Тогда Маша в страхе села в первый попавшийся автобус, чтобы поскорее убежать от этого циника.

В целом, невеликий выбор – причём, из равно неприятных возможностей – постепенно вырисовывался перед Симоновой: либо так и оставаться одинокой в своей небольшой строгой общине, которую она, впрочем, любила и в которой пребывала с детства, либо… «пасть» в миру, как некоторые другие сёстры, с тем лишь, чтобы родить ребёнка, после чего неизбежно последуют отлучение и отвержение всеми, но зато через несколько лет, в заранее запланированных слезах покаяния, можно будет в новом качестве возвратиться в церковь… О, если бы Господь указал ей какой-то иной выход! Маша много молилась о своей нужде, однако небеса, казалось, безмолвствовали.

Но вот несколько недель спустя после той памятной свадьбы, когда бездна отчаяния, казалось, уже поглотила несчастную девушку, однажды ночью ей приснился удивительный сон. Причём, сновидение было настолько ярким, можно сказать, осязаемым, а, главное, повторяющимся на протяжении нескольких ночей подряд, что трудно было усомниться в том, из какого благословенного источника оно исходило. Маше снилось, будто она в жаркий полдень в белом подвенечном платье стоит на огромном зелёном лугу, с любопытством оглядывается по сторонам, затем поднимает голову вверх и зачарованно смотрит, как в синем бездонном небе тихо скользят далёкие облака. И в этот момент, словно блеснувшая молния, с неба сходит прекрасный юноша-ангел с нежными чертами лица, почтительно кланяется Маше, с разрешения девушки берёт её за руку, и тут же вместе они взлетают в заоблачную высь. Маша видит проплывающие внизу моря и горы, счастливо смеётся, ничуть не пугаясь необыкновенного полёта, и затем вдруг оказывается у высокого небесного престола, на котором восседает Сам Господь Иисус. Девушка сразу узнаёт Его, низко кланяется и слёзно молит простить её, грешницу, за всё недостойное небесного Царства, что когда-либо случилось в её земной жизни. Иисус же неожиданно, вместо слов осуждения, подаёт ей руку и с ласковой улыбкой произносит следующие волнующие девичье сердце слова:

– Это ты прости Меня, Машенька, что так долго испытывал тебя. Благодарность тебе великая, что сохранила верность Мне! Ведь ты – невеста Моя, Отцом небесным от вечности данная… Вспомни, как сказано в Святом Писании: «О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! глаза твои голубиные под кудрями твоими; волосы твои – как стадо коз, сходящих с горы Галаадской... как лента алая губы твои, и уста твои любезны; как половинки гранатового яблока – ланиты твои под кудрями твоими... Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста! пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих...»

И чувствуя, как щёки её заливаются румянцем и из глаз безудержно текут слёзы радости и благодарности Господу, Маша после этих слов Спасителя внезапно просыпалась. «Благодарю, Иисус, за то, что ты любишь меня! – затем долго молилась она в ночной тиши, стоя на коленях. – Моя вера в Тебя словно воскресла из мёртвых, возродилась из тленного праха… Как я счастлива, что Ты открылся мне, мой возлюбленный Иисус!..»

Ещё через неделю девушку было не узнать: при любых обстоятельствах, в любую погоду спешила она на богослужение, не пропуская ни единого, сделалась вдруг весела, общительна и даже внешне заметно похорошела. «У неё кто-то появился!» – перешёптывались опытные в сердечных делах сёстры, неодобрительно покачивая головами. Однако в их маленьком городке, где все друг друга знали, плотский грех быстро бы обнаружился. О Маше же никто не смел сказать ничего дурного. Она даже одеваться, в отличие от большинства своих сверстниц, молодых сестёр, стала ещё строже. «Наша монашка», – прозвали её тогда злые языки, теряясь в догадках, что же с ней, в самом деле, происходит.

Вскоре Маша вновь удивила всех, испросив у Степана Кузьмича, пожилого пресвитера их церкви, разрешение помогать преподавателю воскресной школы. При прежнем её робком характере такое служение было бы немыслимо. Теперь же у девушки почему-то всё стало получаться. В то же время, Маша имела мудрость не спешить рассказывать другим о своих снах. Она хорошо понимала, чем это может окончиться, тот же Степан Кузьмич первым её осудит… «На сны и "чудесные откровения" обращают внимание лишь последователи расплодившихся ныне шумных деноминаций! – время от времени в своих по обыкновению длинных проповедях, вознося указательный палец правой руки к потолку, поучал пастор. – Мудрый же Соломон словно для нас, баптистов, написал: «Сновидения бывают при множестве забот… во множестве сновидений, как и во множестве слов, – много суеты...»

«Интересно, почему у нас никогда не вспоминают о вещих снах Иосифа, пострадавшего от единокровных братьев, или о ночном видении апостолу Павлу мужа-македонянина? – ни с кем не споря, в глубине сердца размышляла Маша. – Стало быть, случаются сны и от Господа…» Степан Кузьмич происходил из того рода служителей, для кого традиция была превыше всего. «До нас положено, лежи оно так вовеки веков!» – эти сильные, но, увы, односторонние слова протопопа Аввакума вполне могли бы выразить принципиальную позицию Машиного пастыря. Однажды, во время «испытания» перед крещением, Степан Кузьмич задал одному пожилому человеку свой излюбленный вопрос: «Что вы почувствовали в день вашего покаяния?» Старик сначала не расслышал вопрос, ему повторили, он, напряжённо подумав, развёл руками и простодушно и честно ответил: «Не знаю, ничего не почувствовал…» Степан Кузьмич нахмурился, крестить человека, неправильно отвечающего на такой вопрос он был не намерен. «Подумайте ещё немного…» – не предвещающим ничего доброго голосом дал он последний шанс пенсионеру. «Радость! Счастье! Как на крыльях домой летел!» – начали подсказывать старику со всех сторон сёстры. У них все правильные ответы уже давно были записаны в тетрадках… «Как на крыльях… домой летел», – неуверенно повторил за общим хором голосов старик. Степан Кузьмич смягчился, подобие улыбки появилось на его суровом лице: «Вот это другое дело, именно так рождённая свыше душа и должна отвечать!»

К счастью, был ещё в их общине и другой служитель, диакон Николай Харитонович, которому только и могла доверить своё сердце Маша. В советские времена Николай Харитонович служил морским офицером, многое повидал в жизни и потому, возможно, был более терпимым к неизбежному разнообразию христианского опыта и человеческих характеров.

– Что, Машенька, у тебя на сердце сегодня? – с отеческой улыбкой спросил он, когда, после очередного вечернего богослужения, Симонова дождалась его у дверей церкви. Все члены общины уже разошлись по домам, один лишь сторож, с неразлучной метлой в руках, важно прохаживался по двору.

Присели на последнюю скамью в зале, прямо под строгой надписью «Иди и впредь не греши!» на выкрашенной голубой краской стене.

– Вот скажите, Николай Харитонович, – Машино лицо отобразило глубокое волнение, глаза заблестели, – можем ли мы, люди, в чём-то ограничить Бога или за Него решать, как Ему следует поступать, что делать?

– Конечно, не можем! – ответил диакон, внимательно глядя на девушку. – Господь – Создатель всей вселенной, Горшечник, в руках Которого мы только глина, и Он лепит из нас то, что пожелает…

– Слава Богу, что вы это подтвердили! – с горячностью воскликнула Маша. – А если это так, то может ли Господь порою и протестантам открываться не «по-нашему», то есть не только через Писание, а, скажем, даже и во сне, в видении? Он же Бог!

– Почему ты об этом спросила? – настороженно осведомился Николай Харитонович. – Нечто подобное случилось с тобой?

– Да! – закивала головой Маша, и слёзы хлынули из её глаз.

– Что же тебя смущает? – диакон положил руку на плечо девушки, успокаивая её. – Ты боишься ошибиться, от Господа ли твоё видение? Боишься быть прельщённой?

– О нет, совсем не то! Так больно, что я не могу поделиться с другими тем, что открыл мне Спаситель Иисус… Наша вера почему-то такая сухая и рассудочная… Так не должно быть!

– Что же Иисус открыл тебе, Машенька? – мягко спросил Николай Харитонович.

– То, что Он – живой и любящий Бог, и многое ещё другое… – Маша вытерла слёзы и умолкла, не решаясь поведать свой сон до конца.

– Рассуди сама: то, что ты сейчас сказала, несомненно, известно и другим членам общины, – Николай Харитонович говорил медленно, осторожно подбирая слова, чтобы не ранить девушку, только Маша, не выдержав, всё равно его перебила:

– Да, это известно каждому, – кто не знает, что «Бог есть любовь»! – вот только, многие ли у нас пригласили Иисуса войти в глубину их души и сердца, многие ли пережили и почувствовали в действительности, сколь безмерно любит их Иисус, и ответили Ему искренней взаимностью? Не скользит ли наше благочестие где-то по поверхности, на уровне всезнающего и расчётливого ума, житейской привычки, почему-то принимаемой за святость?

Николай Харитонович улыбнулся.

– Боюсь, что сказанное тобой есть «вино неразбавленное», и не каждому по силам испить его. Нельзя требовать от других в точности того, что пережил ты сам. Бывает, и со мной Господь говорит не вполне обычно, только не думаю, что нам с тобой непременно следует теперь смущать общину своими таинственными рассказами. У каждого христианина, видишь ли, накапливается отчасти неповторимый духовный опыт…

– Хорошо, – голос Симоновой задрожал от волнения, – но вы, по крайней мере, вы, Николай Харитонович, верите мне?

– Да, Машенька! – твёрдо сказал диакон, и его глаза озарились светом веры. – Я ведь не слепой и тоже вижу, как ты переменилась в последние недели. Только не оставляй Слово, пусть общение с Богом через Священное Писание останется для тебя главным разговором с Ним! Теперь же давай помолимся…

Николай Харитонович совершил короткую молитву о защите и небесном благословении Маши, и она в тех терпеливых, заботливых словах окончательно нашла покой своему сердцу.

Прошло два года или немногим более того. И вот однажды к ним в церковь приехал жених из большого города. Он так неосторожно и сказал кому-то из местных братьев, что всюду ищет себе невесту… Сам из себя видный, с чёрными усами, лет тридцати. Приятным голосом пел на собрании, трогательно свидетельствовал о своём покаянии: дескать, всю жизнь шёл к Богу, все церкви прошёл, нигде не встретил истину, и вот я у вас... Нашлись добрые люди, тут же ему подсказали: есть, мол, у нас здесь одна, засиделась в девках, за любого пойдёт. Пришёл тот гость на занятия к Симоновой в воскресную школу. А у Маши как раз один из лучших уроков вышел – о верности Господу, какие бы злоключения ни случились в жизни… Дети в радостном возбуждении, тянут руки, хорошо отвечают. Маша сама взволнована, мила, чудные примеры приводит из Писания и христианской истории. В общем, запала она в сердце гостя. Не долго думая, на следующий день он и сделал ей предложение. Пообещал любить до гроба, если она, конечно, ответит ему своей благосклонностью…

Половину ночи провела Маша в молитве, а утром жениху отказала. Так он, разобиженный, и уехал. Вся община замерла в изумлении. Пересудам не было конца. Симонову искренне не понимали, однако её положение в общине тут же укрепилось. Маша не была совсем уж равнодушной к разговорам о ней, однако внешне ничем того не выражала, в глубине сердца сохраняя истинную причину всех последних перемен и ежедневно тихо повторяя в молитве: «О, возлюбленный мой Иисус, я навсегда останусь верной Тебе!..»

2004 г.

(Полный печатный текст этой книги (Омск: Издательский дом «Наука», 2005)
можно заказать по адресу:
cap2@list.ru)

 


Главная страница | Начала веры | Вероучение | История | Богословие
Образ жизни | Публицистика | Апологетика | Архив | Творчество | Церкви | Ссылки